Рынок памяти

Где кончается семейная история и начинается хлам

НАСТЯ КЛЁПОВА
Как хранить фамильную память, запертую в мире вещей, — создать мемориал в книжном шкафу или превратить свою квартиру в музей? Сколько это стоит? Возможно ли реконструировать целую деревню, в которой когда-то жили твои предки? На все эти вопросы нашла ответы журналистка Настя Клёпова.

Я иду по офисному коридору, заглядывая в каждый кабинет: «Ребят, у вас случайно нет плеера для аудиокассет? Ну, такого, как в 90-е?». Я профессионально занимаюсь восстановлением семейной истории. Задачи типа «найти что-то из прошлого» мне хорошо знакомы. Речь не только об именах и фамилиях прабабок. Люди и время не берегут реликвии, предметы интерьера, имена пращуров… Так в семейной памяти образуются лакуны, которые хочется заполнить. Иногда их восполняют данными из архивных учреждений, иногда — настоящими артефактами или их копиями.

Девяностые — эпоха, хранить память о которой пока кажется нелепым: слишком уж недавно были все эти пейджеры и полароиды. Поэтому ни у кого из коллег не нашлось чёртового плеера — был, но потерялся, сломался, отправлен на свалку… А у меня на выходных вечеринка в стиле 90-х, и плеер с цветными наушниками стал бы крутым реквизитом. И вообще, разве история — это только то, что давно прошло? История — в том числе то, что мы созидаем сегодня. А они плееры повыкидывали!

50% хлама

Я сижу на копии старинной кушетки фабрики братьев Гамбс XVIII века в огромном винтажном универмаге «Улица Ленина», беседую с его основателем Михаилом Матвеевым. Михаил сообщает, что примерно половина вещей, которые можно здесь встретить, не несут объективной ценности: ни прикладной, ни эстетической. Их покупают из соображений «у меня такое было» или, наоборот, «у меня никогда не было такого, а я всегда мечтал и просил родителей». Также старьё может пригодиться реквизиторам, реконструкторам, фотографам. Другая половина ассортимента — красивые вещи, которыми можно пользоваться (вазочки, пепельницы, посуда, часы), и ценные предметы, за которыми охотятся коллекционеры.

— С появлением интернета люди перестали встречаться и интересоваться реальностью, — вздыхает Матвеев. — Но грядёт эпоха информационного минимализма, возвращается ценность тактильного восприятия. Глазами люди уже наелись, ушами тоже. Прикоснуться к подлинному — новая ценность. Миллениалы, устраивающие стилизованные вечеринки вроде вашей, неизбежно разовьют свой вкус к вещам с историей и будут кайфовать от них гораздо больше нас. Люди пока только учатся создавать семейные музеи и мемориальные уголки. Как правило, получаются паноптикумы. Совершая путешествие в прошлое без проводника, мы плодим анахронизмы в своих домашних коллекциях. Не хватает человека, кто помог бы в сборе объектов. Я бы назвал эту профессию «народный арт-дилер», только её пока не существует. Обычные арт-дилеры ищут картины Ван Гога состоятельным людям. А народные арт-дилеры — это те, кто отыскал бы чайные пары «как у бабушки». Стоимость услуг народных арт-дилеров должна составлять 30 % от стоимости всего проекта. Таким образом, если вы задумали домашний музей о предках-крестьянах или советских рабочих, то реквизит для реконструкций и экспонаты будут недороги, а их поиски — недолги, и услуги помощника — бюджетны. Если же у вас в предках графья да князья, придется раскошелиться на стоящие предметы, поиск и покупка которых также должны быть оценены высоко.

Михаил Матвеев — один из крупнейших игроков отечественного рынка винтажа, но ни ему, ни его экспертам за годы работы ни разу не заказывали создание домашнего музея «под ключ». Не пытались даже разыскать копию какой-либо фамильной реликвии, хотя зачастую это осуществимо — по фото или устному описанию. На вопрос: «Почему?» Матвеев ответил: «У клиента пока не хватает фантазии».

Кассетного плеера в винтажном универмаге не оказалось. Я выхожу с пустыми руками, если не считать целого списка цитат от Михаила Матвеева в духе «Правила жизни». Например: «Семейный музей — это субъективный арт-объект из аналогового мира» или: «Старые вещи — не хобби, а способ извлечения удовольствия».

За день до вечеринки, пораскинув мозгами, я вспомнила о существовании интернета и порталов с объявлениями. Оказалось, там можно поймать плеер даже бесплатно, но это непросто, а купить всего-то за 50—500 рублей — легко. Я нашла за 100 и договорилась с продавцом о встрече. До последнего думала: не придёт, а если придёт, то какой-нибудь тип, распродающий содержимое ограбленного гаража. Однако, во-первых, пришёл, а во-вторых — кудрявый и улыбчивый парень в модной куртке. Тогда я поняла: ведь это не ради 100 рублей, а чтобы вещи, не нужные одному, обрели шанс в руках другого.

Музей класса Luxe

Устоявшегося спроса на создание семейных музеев пока нет даже в Luxe-сегменте, клиенты которого могут похвастаться избытком квадратных метров жилплощади. Международный генеалогический центр, где я работаю, — один из лидеров индустрии коммерческого восстановления истории семьи, однако мы лишь изредка занимаемся систематизацией и описанием частных коллекций, а заказа на создание семейного музея «под ключ», как и Матвеев, не получали никогда. Такая работа в нашем случае стоила бы несколько миллионов.

Мы не раскрываем имена клиентов с частными заказами, но однажды осуществили публичный проект, заказчик которого погиб в 2019 году, эту историю рассказать можно. Это было строительство крупного музейного комплекса агро-усадьбы «Наносы-Новоселье» бизнесмена Евгения Новоселецкого. Предприниматель воссоздал в ста километрах от Минска архитектуру и устройство быта белорусской деревни позапрошлого века, откуда был родом, и открыл на территории комплекса общественный доступ ко многим своим коллекциям (например, к коллекциям монет и самоваров). Мы провели для Новоселецкого комплексное генеалогическое исследование и архивный поиск по археологическим изысканиям, связанным с местом строительства.

Должно быть, полноценный рынок дорогостоящих частных семейных музеев родится, когда возрастёт приоритет достоверности при создании подобных проектов.

Когда мудборд станет мемориалом

— Мой отец фронтовик, мать партизанка, я мечтал достойно увековечить их память, — говорит один из моих собеседников, который собирает дома памятные предметы в тематические стенды под стекло. — Сейчас, пока я говорю с вами по телефону, любуюсь двумя стендами на стене, посвященными каждому из родителей. Ещё один рядом — мой — пока пуст, хотя экспонаты собраны. В мамином стенде размещены медали, фотографии, кусочек карандаша, которым она подводила глаза, поздравление с днём Победы от Путина и зажим для салфеток — она работала в гостинице и любила тщательно сервировать столы. В папином — партбилет, пара фото, письма, награды и часы, остановившиеся в день и час его смерти. Есть и коллекции, посвящённые первым пяти годам жизни ребёнка, посещённые ресторанам и путешествиям. Семейная память должна создаваться непрерывно, для этого мало раз в год выйти на «Бессмертный полк».

По словам респондента, порой приходится докупать артефакты для экспозиций, чтобы создать нужное настроение или чётче донести «месседж» стенда: в смешении подлинного и вновь обретённого нет ничего плохого.

В интернете по запросу «Домашний музей» находится одноимённая компания, где можно заказать витрину под любую частную коллекцию. Цена зависит от материала багета, вида стекла, размера стенда и сложности крепления экспонатов. Ассортимент витрин делится на три категории: «Для коллекций», «Для домашней церкви» и «Для домашнего музея». Домашние музеи, в свою очередь, могут состоять из витрин с семейными реликвиями, мемориалов, витрин настроения (мудбордов), витрин про достижения (спортивные, профессиональные, личные) и витрин про путешествия. Пожалуй, эта категоризация достаточно полная, чтобы применить её ко всем существующим домашним музеям.

Правда, не стоит забывать, что один и тот же стенд может менять свой функционал с течением времени. Коллекция, например, сувенирных ложек, с помощью которой человек фиксирует воспоминания о своих путешествиях, служит ему мудбордом и обладает лишь субъективной ценностью. После его смерти она станет мемориалом для близких. А через пятьдесят-сто лет, возможно, обретёт объективную коллекционную ценность.

Блошиная история

Во все времена домашним музеям свойственно выплескиваться наружу, особенно когда речь идет о коллекциях. Культурными богатствами хвастаться не зазорно, а даже полезно для просвещения окружающих.

Стоит вспомнить собрания Павла Третьякова или псковского купца Фёдора Плюшкина (его частная коллекция насчитывала миллион экспонатов!) — оба допускали посетителей к своим собраниям. А художник Василий Поленов отдал весь первый этаж своей усадьбы Борок под народный музей, где собрал творчество друзей, сувениры из поездок по свету, собственные живописные произведения и даже палеонтологические артефакты вроде бивней мамонтов.

Не отстают и современные собиратели: коллекционер Лейла Багандова украсила свой ресторан «На Лермонтова» в Махачкале предметами дагестанского культурного наследия, которые собирала годами. Так заведение стало рестораном-музеем. А в дагестанском селении Кубачи, прославленном ювелирами, в каждом (!) доме есть комната-музей: там собраны семейные реликвии, старинная посуда и кувшины, лучшие произведения, сделанные членами семьи своими руками, и сувениры из путешествий. Стены такой комнаты традиционно красят в синий цвет. Её показывают гостям и потенциальным родственникам при сватовстве.

— До революции многие помещики устраивали мемориальные комнаты — особенно в память о безвременно ушедших родных и для замаливания грехов перед предками, — говорит Любовь Пуликова, кандидат искусствоведения, главный редактор art-and-travel.ru. — Сегодня это также характерно для состоятельных людей, у кого дома найдутся лишние помещения. Но ни тогда, ни сейчас явление не было массовым. Когда появились домашние музеи? Полагаю, тогда же, когда люди стали собирать вещи. А вещи собирать люди принялись с тех пор, как появились сами вещи.

Считается, что первый блошиный рынок стихийно возник в Париже в наполеоновские времена. На блошки приходили и бедняки за дешёвой б/у одеждой (из-за проблем с насекомыми в ней такие рынки и прозвали «блошиными»), и собиратели за ценными предметами из знатных домов, разорившихся на карточных долгах.

В России блошиные развалы существовали как минимум с эпохи Петра I, а особый расцвет рынка антиквариата и винтажа случился во второй половине XIX века, во многом благодаря отмене крепостного права, когда разорившиеся помещики стали постепенно продавать своё имущество.

Кстати, в почёте из старого были не только вещи: два-три века назад писком моды считалось украшение стен портретами красивых людей — особенно ценились изображения изящных юных незнакомок и безвестных статных военных в орденах. Развешенные по стенам, они создавали иллюзию знатного происхождения хозяев дома. Портреты зачастую добывали на европейских «блошках», поскольку в России светская живопись расцвела лишь к концу XVIII века.

К слову, торговцы антиквариатом отмечают интерес и современного покупателя к старинным портретам. Люди приобретают их не только в качестве вещественных доказательств фейковых родословных, но и просто поддавшись соблазну поразглядывать мгновения жизни людей из прошлого.

— Сегодня деятельность музеев в нашей стране регулирует закон «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации», — продолжает Пуликова. — По закону, для коллекции в статусе музея обязателен общественный доступ. Кстати, слово «музей» даже в старом значении — доступная частная коллекция. Также ни одно домашнее собрание нельзя называть музеем, пока предметы коллекции не зарегистрированы в государственном каталоге — ни уголок памяти безвременно почившей матушки, ни целую сокровищницу западноевропейского искусства начала XIX века. Многие места, которые мы считаем музеями, официально ими не являются, потому что не занесены в реестр.

Ночь в музее. День в музее. Жизнь в музее.

— Да, формально моя квартира в 116-летнем доходном доме в центре Петербурга — вовсе не музей, — говорит кандидат исторических наук Екатерина Юхнева. Она называет себя «счастливой пенсионеркой, обитающей в своём музее». — Чтобы получить официальный статус, надо перевести жилое помещение в нежилое. Это приведёт к падению стоимости недвижимости, а главное — я потеряю право жить в собственной квартире. Сейчас у меня нет разделения на жилые и демонстрационные комнаты: я занимаюсь за старинным письменным столом, сплю на старинной кровати. Стиральная машина встроена в историческую мебель, ноутбук прячу, когда приходят посетители. Всё это — для полного погружения гостей в эпоху конца XIX — начала XX века — времени строительства дома и по совместительству — времени, когда в этом доме поселились мои предки.

Юхнева 33 года изучала историю доходных домов Санкт-Петербурга. Несколько лет назад она оглядела своё жилище и решила, что подлинная обстановка, помноженная на экспертность хозяйки и сдобренная историческими байками, — это уже готовый музей.

У проекта Екатерины Юхневой нет ни рекламы, ни вывески, ни сайта, только страница во ВКонтакте — «Этнографический музей Квартира доходного дома им. Н. В. Юхневой» — и мощное сарафанное радио. Сюда нет экскурсий, но можно прийти «в гости к Луизе Карловне» по одной из десятка интерактивных программ: поиграть в старинные игры, заказать исторический обед или чаепитие, обучиться дореволюционному этикету…

— Открыть домашний музей можно с нулевыми вложениями, я рассказываю о тонкостях этого процесса в одной из программ — «Создай свой музей». В ходе нее я оцениваю возможность музеефикации квартир, не подвергавшихся капитальному ремонту, с сохранившейся планировкой и фрагментами интерьера. Я подсказываю, как собрать архивные материалы, в том числе и планов по этой квартире. Даю рекомендации по ремонту и меблировке, помогаю написать текст, научиться водить экскурсию и взаимодействовать с туроператорами. Стоимость трехчасовой консультации — 7500 рублей.

Екатерине поначалу казалось, что целевая аудитория этой программы — бабушки, живущие в старинных домах, мечтающие о внимании и креативной подработке: за проведение полутора-двухчасовой экскурсии для сборной группы из пятнадцати человек туроператор платит в среднем 2000 рублей. Столько же получала и сама Екатерина за свои экскурсии на старте проекта, но обретение известности позволило набирать группы без посредников и зарабатывать больше. Однако, по её словам, пока ни одна бабушка не воспользовалась роскошным бизнес-планом. Зато находятся хорошо обеспеченные люди, желающие стилизовать современные интерьеры под ту или иную эпоху и консультирующиеся с Юхневой по каждому приобретению.

Также Екатерина Юхнева помогает запустить два субкультурно-исторических проекта в квартирах Санкт-Петербурга практически с нулевым бюджетом. Одна из квартир сохранила облик со времён проживания в ней туристов-диссидентов: байдарка на антресоли, брезентовые палатки, ворох самиздата; вторая квартира принадлежит йогу с сорокалетним стажем — её экспозиция расскажет о становлении движения йогов и хиппи в Советском Союзе. Юхнева довольно улыбается: половина позднесоветских студентов прошла через хиппарство, вторая половина — через самодеятельный туризм, поэтому проекты обречены на популярность.

Сама Екатерина, хоть и открыла свой музей без начальных инвестиций, со временем стала активным скупщиком антиквариата, но не столько из насущной потребности, сколько «от лишних денег и жажды новизны». В квартире теперь так много старинных предметов, что продолжительность программ достигает четырех часов, каждый посетитель за это время успевает подержать в руках до ста вещей.

— Я скупаю не какие-нибудь красивенькие чашечки, а именно то, что никакой идиот больше не купит, поэтому в антикварных лавках меня очень любят. По этой же причине меня бессмысленно грабить: сверхценных вещей навроде ювелирных кокаинниц я не держу. Средняя стоимость предметов, которые я себе позволяю, — от 3000 до 5000 рублей, и перепродать их кому-либо кроме меня самой не удастся. К слову, несмотря на тактильную доступность экспонатов, за всё время из квартиры пропала всего пара мелочей.

Не всякий объект старины достаётся Екатерине просто. Так, она охотится за старинным умывальником типа Мойдодыра вот уже три года:

— Современному человеку, знаете ли, непонятно: «Вдруг из маминой из спальни»…. Что он там делал? Разве умывальник должен стоять в спальне, не в кухне? А вот я его поставлю в ногах кровати, и гости сразу поймут: ну не бежать же со сна в кухню, чтобы умыться там, путаясь в ногах у кухарки. Естественно, расчесываешься и умываешься у себя. Наглядность — крайне эффективный инструмент познания.

Екатерина подчёркивает, что музеефикация жилой квартиры — вовсе не её идея. Она приводит пример исторических кварталов Амстердама, где жители по установленному расписанию обязаны пускать к себе туристов в определённые дни. Каждый гид знает: сегодня открыты для посещения такие-то адреса, а завтра — такие-то. Даже императорские и королевские замки в отсутствие правящей особы всегда встречали посетителей — как на Западе, так и в России.

За разговором с Екатериной я вспоминаю знакомый мне европейский опыт: в андалузском Хересе доступен к посещению городской замок Палаццо дель Виррей Ласерна, в котором непрерывно живёт одна династия начиная с XIII века. XIII век — это восемьсот лет назад, когда на Руси случилось Ледовое побоище, а из Хереса испанцы только-только выгнали мавров. Нынешний хозяин замка открывает гостям дверь и сам проводит экскурсию. Посреди анфилады на винтажном персидском ковре стоит антикварное трюмо, перед ним — диван 60-х годов в пошловатый цветочек и плазменный телевизор. Хозяева проживают внутри истории всю свою жизнь. Касаются её и не стесняются дополнять современностью. Гостям можно всё трогать, включая, скажем, сейф с инкрустацией драгоценными камнями и старинные шёлковые обои, а также можно здесь отобедать, переночевать или пожениться — аристократы XXI века живут на доходы не только от собственных виноградников, но и от туризма.

Пробковый сбор

Хранить память можно бесчисленным количеством способов. Кто-то собирает камни из каждой посещенной страны, кто-то складывает под стекло бабушкины бусы. Когда-нибудь мы будем виртуально прогуливаться по прошлому, не покидая настоящего… А пока я охочусь за винными пробками с лучших тусовок своей жизни.

Ранним утром после вечеринки 90-х я с полустёртыми стрелками на глазах и кассетником на ремне пробираюсь к мусорному ведру через разбросанные полароидные снимки, спящих людей и вкладыши из Love Is. Подсвечиваю содержимое ведра айфоном. Наконец нахожу пробки и выбираю самую красивую.

На стене в моей спальне висит прозрачный бокс для пробок с надписью: «Мы искали счастье, а нашли вино». Это цитата из песни одной подмосковной рок-группы. Глядя на него, я могу спонтанно вспомнить один из тёплых вечеров, принесших пополнение в коллекцию. Пока этот бокс — скорее мудборд. Позже из него получится отличный мемориал, не правда ли? Быть может даже, через лет сто кто-то на нём неплохо заработает.

Картиночки – Лапшов Аркадий

Читать дальше

Создать монстра

Ворс времени

Пластмассовый мир победил

Подпишись, чтобы не пропустить Дроп

🤘
Упс! Что-то пошло не так. Попробуйте еще раз.