Ворс времени

Как я полюбила ковры и научилась на них зарабатывать

Анастасия Клёпова
Совсем недавно старые ковры считались досадным советским рудиментом, как майонез. Их фото мелькали в ностальгических мемах и печальных объявлениях о бюджетном жилье в аренду. Сегодня они захватывают соцсети, модные рестораны и галереи современного искусства. О том, чем объясняется этот неожиданный ренессанс, рассказывает девушка с татуировкой ковра, специалистка в сфере русского наследия Анастасия Клёпова.

Волны Каспийского моря бьются о мшистые валуны Дербентского берега. На валунах лежат наполовину мокрые табасаранские сумахи. Сумах — это односторонний безворсовый ковер из овечьей шерсти с пушистой нитяной изнанкой. Мой друг Вадим (ещё у него есть дагестанское имя только для близких — Валид) сегодня стирает в море с десяток сумахов, завтра — ещё столько же и послезавтра тоже, потом высушит на ветру и отправит заказчику в известный столичный ресторан. Вадим — искусный ткач, он может даже выткать портрет по фотографии. Но эти ковры — не его рук дело. Их создавали в далёких горных аулах как приданое (семья на Кавказе начинается с ковра). Сумахи берегли десятилетиями, а потом почему-то захотели выкинуть. Вадим колесит по аулам в поисках таких сокровищ — здесь никому не нужных, но востребованных в Москве. В зависимости от возраста изделия, сложности узора, размера и сохранности, сельчане продают ковры по цене от 2 до 40 тысяч рублей. В московских шоурумах их цена начнётся от 50 тысяч рублей, а закончится за пределами стратосферы. И, честного говоря, оно того стоит.

— Сам я в этом году ещё не купался, Анастасия, только ковры мои купаются, — говорит Вадим. — Встаю в шесть утра, потому что куры, индюшки, гуси. Кормлю их. Режу иногда. Потом душ принял, чай попил, младшего в садик сдал, старших — в школу и иду к себе в магазин торговать коврами.

Бахрома сумахов танцует в ритме волн. Солёная морская вода уничтожает насекомых и заразу, как снег. К слову, домашний ковёр, который для меня пару лет назад нашёл Вадим, я выбиваю и чищу подмосковным снегом и нашим с Вадимом клиентам из Москвы советую то же самое. Несёшь ковёр на плече к ближайшему чистому сугробу и представляешь, будто идёшь с базукой. Ковёр ручной работы из натуральной шерсти — вещь, требующая ежегодного обряда очищения, чтобы не испортился. Ведь он в некотором роде живой. А не этого ли ищут уставшие от всего искусственного обитатели мегаполисов?

Вадим посыпает ковры чистящим средством и начинает бережно массировать щёткой.

— Мой родной табасаранский аул сейчас — руины, потому что в советские времена всех жителей горных и удалённых селений переселяли в более крупные. Мой дед переехал в Дербент в 60-е. С тех пор мы тут. Кстати, словом «ковёр» табасараны называют только ворсовые ковры, у безворсовых есть свои названия — килим, например. Знаешь, почему наш народ так искусен в ковроделии?

Ковёр как валюта

В древности и Средневековье по территории нынешнего Дагестана вдоль побережья Каспийского моря проходил Великий шёлковый путь. Вероятно, промысел проник сюда именно этой дорогой из Персии.

Многие столетия за коврами Северного Кавказа охотились купцы со всего мира, но к концу XIX века промысел оставался едва жив: упадок произошёл из-за вытеснения растительных красителей недолговечными анилиновыми и массового нарушения технологий производства ковров в погоне за сиюминутной прибылью.

Завладев в середине XIX века территориями Грузии, Армении, нынешнего Азербайджана и Северного Кавказа, Российская империя взяла курс на возрождение местных ремёсел как одной из важных отраслей экономики: торговля качественными изделиями локальных мастеров за рубежом во все времена приносила государствам валютный доход.

В 1899 году после тщательного мониторинга состояния ковроделия и сырьевой базы в Тифлисе был создан Кавказский кустарный комитет, целью которого было наладить производство ковров по традиционным технологиям.

Для возрождения промысла исследователи собирали по сёлам старинные ковры, на основе их узорных композиций изготовляли акварельные эскизы. Затем узоры переносили на миллиметровку, где каждая клеточка обозначала один узелок. Повсюду на Кавказе открылись ткацкие мастерские, куда передавались технические эскизы и готовые ковры в качестве образцов.

Также комитет занимался массовым вывозом старинных ковров за границу империи. Так с конца XIX — начала XX веков на Западе появились крупные частные собрания ковров, некоторыми по сей день владеют Метрополитен-музей, Лувр и десятки других музеев.

Кавказский кустарный комитет просуществовал до Первой мировой войны.

После революции за возрождение ремёсел вновь взялись централизованно. Советский ученый Лятиф Керимов настоял на сохранении особенностей узоров каждого региона и даже придумал обучающие стихи в азербайджанской фольклорной традиции — гошма. Благодаря этому искусство передавалось из уст в уста, и научиться ткать можно было, даже не владея грамотой. Отличить сельские ковры от тех, что сотканы в мастерских, просто: их геометрия неидеальна, колористика разбалансирована (но не лишена очарования), а к традиционным узорам добавлено что-то своё, «фирменное». На продажу ткали по образцам, а для себя — с душой и фантазией, нередко отражая на ковре важные для семьи события. Например, слова: «Ударила лошадь копытом, и умер».

Подпишись, чтобы не пропустить Дроп

🤘
Упс! Что-то пошло не так. Попробуйте еще раз.


Девушка с татуировкой ковра

Пролистать все ковры, сложенные стопкой в магазинчике Вадима, непросто: страницы этого фолианта достигают четырёх метров в длину, да и весят немало. Наконец я выбираю парочку и уже представляю, какую фотосессию устрою одному и как порежу на куски другой. Ничего необычного, просто моя жизнь тоже связана с коврами: они обеспечивают около четверти моего годового дохода.

Во-первых, дважды в год я вожу экскурсии в Дагестан. Осенняя называется «MARVEL Дагестан», а весенняя — «Oh, май Дагестан!». Многие мои туристы приезжают специально, чтобы найти ковёр мечты, и правильно делают. Я рекомендовала бы всем поскорее обзавестись парочкой дагестанских ковров, пока в ценообразовании тут творится полный сюр. Например, доставка одного ковра в Москву транспортной компанией стоит от 300 до 500 рублей.

Во-вторых, какие-то я перепродаю сама, а из некоторых создаю арт-объекты. Это приносит небольшие деньги, зато на встречах с заказчиками в Подмосковных лакшери-деревнях я чувствую себя настоящим художником. Даже подбираю для таких встреч экзальтированные наряды.

Вадим знает, что я кромсаю на части ковры, которые он продаёт мне. Надеется, что когда-нибудь перестану. Я задираю рукав своей рубашки и в доказательство лояльности его искусству показываю татуировку на предплечье — фрагмент узора дагестанского ковра. Да, у меня с коврами тоже всё серьёзно, только по-своему. Вадим удивлённо цокает.

Всё началось с того, что мне приснилось разноцветное пятно. Оно словно было частью чего-то большого, но я никак не могла понять, чего именно. Во сне я встраивала его во все воспоминания по очереди, чтобы догадаться, где видела его раньше, пока не осознала, что это пятно — орнамент ковра из детства. На следующий день я опросила близких про их воспоминания о коврах. У каждого нашлось глубинное, часто мистическое, переживание на заданную тему. Например, мой парень вспомнил, как любил приподнимать ковёр и ложиться на пол, чувствуя щекой сквозняк из-под старых досок отчего дома. Ему казалось, что там внизу — просторный мифический мир типа Нарнии. А ковёр — портал в него. Край ойкумены. Граница реальности. Многие путешествовали по узорам с помощью взгляда или водили по лабиринтам орнамента указательным пальцем. Для кого-то ковёр — до сих пор обиталище странных существ, сложенных из нитяных рисунков силой воображения.

Тогда я подумала: полное вытеснение ковра из современного дизайна по меньшей мере несправедливо. В нём можно продуктивно вязнуть мыслями и сегодня. Он сам — будто иллюстрация карты ежедневных блужданий идей по чертогам разума. Я решила, что встроить старый ковёр в любой интерьер реально, если взять его не целиком, а лишь частью. И заключить в раму — винтажную, чтобы подчеркнуть его ценность как исторического артефакта, или хай-тек — для контраста. Но я не знала о коврах ровно ничего и не представляла, где купить ковер с историей, как его разрезать, и нужен ли будет кому-то такой арт? Я поставила идею на паузу, пока судьба не привела меня в Дагестан. Здесь нашлось всё, чего не хватало: ковры, специалисты по ним и вдохновение. Кстати, узор, который я видела во сне и перенесла на руку, нашёлся в искусствоведческой книге о дагестанских коврах. Видимо, над моей кроватью в детстве висел похожий.

Впусти ковёр

Арт-проект я назвала «Впусти ковёр», потому что его миссия — впустить ковёр в любую жизнь и любой интерьер.

Я разнимаю целостную гармонию орнамента на логические фрагменты. Выходят сюжеты, чистая геометрия или абстракционистские медальонные элементы. Иногда я ставлю их не просто в рамы, а ещё и под стекло, будто ценные музейные экспонаты. На самом деле, так и должно быть.

В ход идут табасаранские ковры середины или начала ХХ века, сотканные вручную на деревянном ткацком станке, материал — натуральная шерсть.

Ковёр, вставленный лицевой стороной в раму, обладает способностью «засасывать» зрителя в свою вселенную, в то время как вставленный изнанкой — напротив, сам выплёскивается за означенные мной границы, стремясь к зрителю.

Кроме того, предшествующая жизнь используемых в проекте ковров — отдельная завораживающая грань этой работы. Мне нравится представлять, какой вид открывался из окна сакли, где соткали и постелили тот или иной ковёр, и что эта вещь значила для владельца. Ведь в каждой семье был обереговый ковёр — в его орнаменте содержались знаки благоденствия, богатства, счастья и удачи. Узоры настолько стабильны, что легко проследить их эволюцию от завязи на древнеегипетских папирусах через персидское и древнегреческое прикладное искусство до вытканного тухумного оберега. Даже сегодня местные жители нередко отказываются продавать обереговые ковры, в какой бы нужде они ни находились.

На Кавказе есть пословица: «Продаёшь ковёр — продавай в свой аул: порой и сам на краешке посидишь». У тех, что становятся моими, иная судьба: некоторые из них перелетели океан, украсив интерьеры в США. Возможно, через сотню лет появится одержимый коллекционер, который разыщет и перекупит все мои арт-объекты, чтобы вновь собрать из них целые ковры, как пазл.

Русская красавица 2 на 3

У кавказских ковров, которые я использую для «Впусти ковёр», мало общего с теми, что висели в советских квартирах. Легендарные ковры с оленями (правда, это были скорее покрывала) вошли в моду после Второй мировой войны благодаря завезённым трофейным немецким гобеленам с изображением альпийских пасторалей. В XIX веке такие гобелены ткали вручную, но гобелены 40-х годов прошлого века изготовлялись уже на жаккардовой машине — дёшево и красивенько. Позже Советский Союз наладил собственное производство. В последующие десятилетия большинство ворсовых ковров, выполнявших в хрущёвках функции тепло- и звукоизоляции, а также символизировавших допустимую зажиточность, изготовлялись машинным способом из синтетических материалов. Не имея ценности, присущей среднеазиатским и кавказским коврам ручной работы из натуральных материалов, стоили советские ковры при этом немало. Например, «Русская красавица» 2 на 3 метра мог стоить 200 рублей — в полтора раза выше средней зарплаты.

Но даже таким коврам сегодня находится место в современном искусстве.

— «Русскую красавицу» для инсталляции «Танцуют все!» я купил в подмосковных Электроуглях через интернет за 5000 рублей, — рассказывает художник Роман Мокров о своей работе для выставки «МЕМуары» в Новом Манеже. — Продавец сказала: только на пол не кладите, ковёр в хорошем состоянии! Я сказал окей, а потом порезал его лазером, вставил туда фото танцующих Терезы Мэй, Ельцина и Ларисы Захаровой. В этом арт-объекте ковёр символизирует широту русской души, гостеприимство и китч, перед которым русскому человеку непросто устоять.

Мокров кроме современного искусства также занимается свадебной и интерьерной фотографией. Я спросила его, встречаются ли в современных домах старые ковры?

— Простые люди давно отправили ковры по гаражам: у них в интерьерах сплошная ИКЕА и белорусская мебель. Переосмысление «Русской красавицы» в домашнем интерьере без отвращения невозможно. В эклектичных или, напротив, минималистичных пространствах советские синтетические ковры смотрятся уже неплохо — в руин-барах и лофтах. А буквально сегодня я снимал дорогущий интерьер на Рублёвке в доме за 100 миллионов рублей. В нём есть уголок для прослушивания виниловых пластинок, а проигрыватель стоит на советском ковре. В данном случае ковёр нужен для реконструкции атмосферы исторического периода, поэтому смотрится уместно. Лично у меня воспоминание о советском ковре одно: в детстве мне нравилось на него писать, потому что он был мохнатый и всё впитывал.

Россия родина ковров

Может, русский человек не имеет иммунитета к ковру, потому что именно в России — на Алтае — найден древнейший в мире ковёр?  Ему по меньшей мере полторы тысячи лет, но главное: он великолепен. По его бордюрам (узорам вдоль периметра) скачут десятки виртуозно детализированных всадников, гнездятся грифоны и пасутся лани. Такая находка – огромная редкость, потому что ковры — вещи утилитарные, никогда не были значимыми объектами для сохранения и музеефикации, если, конечно, это не дворцовый ковёр с золотыми нитями в плетении. Поэтому в музеях всего мира практически не встречается ковров старше XVIII и XIX веков.

Первый на Земле музей ковра появился в Азербайджане в 1967 году. Сегодня это циклопическое здание в форме свёрнутого ковра, где можно прогуляться по стеклу над ценнейшими артефактами, увидеть все этапы создания ковров и познакомиться с работами современных азербайджанских ткачей. Кстати, последний пункт совсем не занудный.

Так, например, в музее экспонируются работы Фаига Ахмеда. Почти все они начинаются как ковёр. А потом что-то происходит… Один распадается на пиксели, другой растекается, как лава, третий тасует узоры внутри самого себя. Фаиг говорит, раньше ковёр был для него образом всего закостенелого и устаревшего в жизни его народа. Как современный художник он вырабатывал методы борьбы, а потом понял, что нельзя пошатнуть незыблемое, не пробравшись в его сердце. Ахмеду удалось переосмыслить одно из самых древних искусств Азербайджана, сохранив при этом форму, тип плетения, технологию и материалы. Кажется, что его ковры — руины традиций после падения цифровой бомбы.

— Я делаю эскиз на компьютере, затем переношу на миллиметровку, — говорит Фаиг. — Потом передаю техническое задание ткачу, он делает всё по старинным технологиям, как 300 лет назад. Договариваться с ткачами непросто. Они считают, что я порчу красоту, рушу традицию, что так нельзя. Мне пришлось постичь ремесло самому, чтобы разобраться, как давать чёткие понятные ТЗ. При этом азербайджанцы очень гибкие. Нас завоёвывали, мы были частью разных империй, говорили на многих языках, меняли алфавиты — от фарси до арабского, кириллицы и латыни. В то же время большинство людей используют традиционные элементы домашнего декора — например, ковры — чтобы соединиться с культурной почвой под ногами. Это хрупкое равновесие. Азербайджан должен чувствовать изменения, сохраняя идентичность, помня корни и культурные коды. Ковер — своего рода книга, которую вы прочтёте, если знаете слова. Множество узоров у разных народов означают одно и то же! Культуры переплетены, всё в мире связано. Ну, или соткано…

Поговорив с Фаигом Ахмедом, я подумала: если ковры — это книги, то мы очень долго читали навязанный ширпотреб, а не то, что стоило читать. И если даже ковёр для вас — пока закрытая книга, то осторожно подпалите краешек зажигалкой: синтетическая «Русская красавица» не горит (только плавится и коптит), а настоящий живой ковер горит и пахнет жженой шерстью. Боже, что я несу? Хотя, всё в порядке: я несу ковёр.

Автор благодарит за консультативную помощь в подготовке материала искусствоведа, научного сотрудника Государственного Эрмитажа Ярославу Былинкину.

Иллюстрации: Соня Коршенбойм

Читать дальше

Зашнурованные миллионы

Рынок памяти

Пластмассовый мир победил

Подпишись, чтобы не пропустить Дроп

🤘
Упс! Что-то пошло не так. Попробуйте еще раз.